Хорошо известно, что исторический процесс развития любой науки на определенном этапе ведет к неизбежной дифференциации знания. Время энциклопедистов пережило предсмертный расцвет в XVIII веке. Сегодня любые энциклопедии являются плодом объединения усилий специалистов самых разнообразных профилей, работающих в замкнутых рамках той научной дисциплины, которая стала предметом их профессиональной деятельности. Что касается гуманитарной области, то она только внешне долго демонстрировала уже утраченное единство, упорно создавая в университетах историко-филологические факультеты, хотя работавшие в них историки и филологи ставили перед собой несходные цели. Более того, с начала XIX столетия историческая наука начала создавать специальные дисциплины, которые стыдливо назывались и до сих пор продолжают называться вспомогательными.

Между тем каждая из таких дисциплин разрабатывает сложные исследовательские методики, требующие немалых усилий для овладения ими, вырабатывает свой «птичий» язык, понятный посвященным, и в результате замыкается в собственном кругу. Нумизматам не нужна текстологическая методика, которую виртуозно разрабатывают исследователи летописания, а исследователи летописания прекрасно обходятся без взвешивания старинных монет и сличения их штемпелей. Генеалоги находят свое рабочее место в архивах, из окон которых не видно, чем заняты археологи. Археологам же как будто ни к чему переступать пороги архивохранилищ: им достаточно музеев, хранящих мир материальной культуры прошлого. Подобный путь дифференциации переживает филология, в которой явно различаются исследовательские цели литературоведения и лингвистики, тесно соприкасающиеся лишь при изучении древнейших памятников письменности. Я рассуждаю об этом достаточно профессионально, опираясь на собственный полувековой опыт научной работы. В детстве я увлекся нумизматикой и отдал ей студенческие и аспирантские годы, взвесив десятки тысяч восточных и западноевропейских монет IX-XI веков и защитив в 1954 году кандидатскую диссертацию о денежно-весовых системах древней Руси ¹. Однако, побывав впервые после окончания первого курса на раскопках в Новгороде, я специализировался по русской средневековой археологии со всеми вытекающими из этого последствиями. Находки при раскопках в Новгороде свинцовых печатей средневековых должностных лиц заинтересовали меня настолько, что это привело не только к составлению их свода (третий том этого свода опубликован в 1998 году ², сейчас подготавливается издание четвертого тома), но и к решению в определенной степени на основе материалов сфрагистики существенных проблем истории политических институтов власти древнего Новгорода в докторской диссертации «Новгородские посадники», опубликованной в 1962 году ³.

Открытие в 1951 году первых берестяных грамот, чему я был не только свидетелем, но и участником (из десяти грамот 1951 года семь были обнаружены на руководимом мною раскопе), их стремительное накопление в последующие годы (в сезоне 2003 года в Новгороде найдена уже 950-я берестяная грамота) остро поставило проблему генеалогии боярских родов Новгорода, а также необходимость решения многих частных вопросов исторической географии Новгородской земли. Каждому из этих направлений посвящены монографические работы. При этом оказалось,